Персонажи «Башен из чёрного дерева» не придуманы с нуля: Фаулз лепил их из живого материала британской художественной эмиграции во Франции середины XX века. Образ Генри Бресли вобрал черты нескольких реальных живописцев — прежде всего тех, кто выбрал Францию вместо Лондона и превратил свой уход в художественную программу.
Художники-эмигранты как фундамент образа персонажей Фаулза
После Второй мировой войны значительная часть британских живописцев обосновалась во Франции: Нормандия, Бретань, Прованс стали для них не столько местом ссылки, сколько пространством художественной свободы. Фаулз хорошо знал эту среду — он сам прожил годы во Франции и Греции, прежде чем осесть в Лайм-Реджисе.
Для повести ему был нужен художник-бунтарь определённого поколения: достаточно старый, чтобы помнить довоенный авангард, достаточно жёсткий, чтобы отвергать послевоенный концептуализм, и достаточно талантливый, чтобы его позиция выглядела не старческим брюзжанием, а художественной философией. Таких людей в реальности существовало несколько.
Среда, из которой вырос Бресли как персонаж Фаулза
Фигуративная живопись, которую исповедует Бресли, — не архаизм в контексте 1970-х, а осознанный выбор. Это был период, когда абстракционизм и концептуальное искусство захватили галерейный мейнстрим, а художники, работавшие с телом, пространством и мифом в традиционной манере, оказывались вне институций — но часто внутри подлинной традиции. Именно такая позиция составляет идеологический костяк персонажа.
Прообраз Бресли в повести Фаулза: кандидаты и аргументы
Фаулз никогда не называл единственного прообраза Бресли, что само по себе красноречиво. В его дневниках и интервью фигурируют несколько имён — как явно, так и косвенно.
Мэтью Смит: самое устойчивое сопоставление с персонажем Фаулза
Мэтью Смит (1879–1959) — британский постимпрессионист, проведший значительную часть жизни во Франции, — чаще других называется в связи с образом Бресли. Совпадений действительно много:
- Смит принципиально избегал лондонского арт-истеблишмента
- Работал в провинциальной Франции, вдали от столичных галерей
- Его живопись — насыщенная, телесная, чувственная — близка тому, что Фаулз описывает как стиль Бресли
- Репутация «неудобного» художника, не вписывающегося в модные течения
Важно, однако, что к моменту написания повести (начало 1970-х) Смит уже умер — что делало его удобным прообразом: достаточно узнаваемым для читателей со знанием истории британского искусства, но не способным оспорить чужую интерпретацию.
Август Джон: богемный миф в образе персонажа Фаулза
Август Джон (1878–1961) — ещё один кандидат, чья биография перекликается с образом Бресли. Джон был легендой британской богемы: множество женщин, вызывающий образ жизни, сознательное дистанцирование от академических институций. Его поздний период — когда слава осталась в прошлом, а сам он продолжал работать по собственным законам — структурно совпадает с положением Бресли в повести.
Бресли живёт в Котминэ с двумя молодыми женщинами — «Мышью» и «Чудачкой» — и этот бытовой уклад рифмуется с репутацией Джона как человека, организовавшего собственный мир вне буржуазных норм.
Другие параллели в создании персонажей Фаулза
| Художник | Период | Что роднит с Бресли |
|---|---|---|
| Мэтью Смит | 1879–1959 | Франция, фигуративность, дистанция от галерей |
| Август Джон | 1878–1961 | Богемный уклад, женщины в доме, вызов истеблишменту |
| Грэм Сазерленд | 1903–1980 | Британец во Франции, мрачная образность, споры о художественном наследии |
Биографические источники Фаулза
Фаулз работал иначе, чем большинство романистов, берущих прообразы напрямую. Его метод — наблюдение среды с последующей дистилляцией. Он фиксировал типы, а не конкретных людей: способ держать кисть, интонацию пренебрежения к молодым художникам, манеру говорить об искусстве как о том, чем занимаются люди с позицией, а не теоретики.
В дневниках, которые Фаулз вёл десятилетиями и которые были частично изданы посмертно, встречаются зарисовки художников, встреченных в Греции и Франции. Ни одна из них не совпадает с Бресли один к одному — но в совокупности они дают представление о том, из каких наблюдений вырос образ.
Роль Бретани в образе персонажа Фаулза
Выбор Бретани как места действия не случаен. Полуостров с его кельтским прошлым, артуровскими легендами и туманными пейзажами встроен в смысловую систему повести: Бресли живёт в пространстве, где реальность и миф естественно перетекают друг в друга. Фаулз хорошо знал этот регион и использовал его не как экзотику, а как смысловой контрапункт к лондонскому миру Дэвида Уильямса. Не случайно тот же сборник содержит перевод средневекового бретонского лэ — Фаулз выстраивал многоуровневое художественное пространство, где прообразы работают на нескольких уровнях одновременно.
Собирательность образа персонажа Фаулза: почему нет одного прообраза
Вопрос о едином прообразе Бресли построен на ложной предпосылке. Фаулз — автор, принципиально работающий с типами, а не портретами. «Женщина французского лейтенанта», «Волхв», «Коллекционер» — во всех этих текстах персонажи собраны из нескольких источников и не сводимы к одному человеку.
Бресли — воплощение определённой художественной позиции, а не биография конкретного живописца. Его ценность как персонажа именно в том, что он узнаваем как тип — эксцентричный, талантливый, жёсткий художник-эмигрант — без привязки к одному имени.
Что остаётся от «реальности» в тексте персонажа Фаулза
При всей собирательности образа в тексте присутствуют детали, явно восходящие к конкретным наблюдениям: специфика французского провинциального быта, интонация разговоров об искусстве, описание живописной техники. Это не выдуманные подробности, а точно схваченные фрагменты реальной среды — именно они создают ощущение достоверности и отличают Бресли от литературного клише «старого художника».
Граница между реальностью и вымыслом в образах Фаулза
Фаулз сознательно выстраивает двойственность: Котминэ существует и не существует, Бресли был и не был. Это не уклонение от ответственности, а художественный принцип: лучший прообраз тот, которого невозможно предъявить в суд и которого невозможно исчерпать одной биографической справкой.
Для читателя это означает, что охота за единственным прообразом — занятие заведомо бесплодное. Продуктивнее другой вопрос: какую среду Фаулз наблюдал и что именно в ней его интересовало? Ответ лежит в самой повести — в том, как Бресли говорит об искусстве, как обращается с женщинами и как реагирует на молодость Уильямса.
Именно это делает «Башни из чёрного дерева» не беллетристикой о художниках, а текстом о природе творчества — независимо от того, кто именно стоит за именем Генри Бресли.